В центре истории об обречённом, или зачарованном царевиче, — пророчество. По сюжету некий неназванный фараон молит богов о рождении сына, а когда долгожданный ребёнок появляется на свет, возникают Семь Хатхор — ипостаси богини судьбы и удачи Хатхор в генотеистической религиозной системе Древнего Египта. Согласно древнеегипетской мифологии, они присутствовали при рождении детей, предсказывая их судьбу, а также сопровождали души умерших в загробный мир. Хатхор предрекают младенцу, что ему суждено погибнуть от собаки, крокодила или змеи.
В «Спящей красавице» в роли Хатхор выступают феи. В отличие от ранней версии, в позднем сюжете вместо трёх угроз жизни остаётся только одна. Функции фей и Хатхор в сказках одинаковы — они пророчат события.
Далее по сюжету обречённый царевич, оберегаемый отцом, оказывается заточённым в каменный дом, а Спящая красавица попадает в удалённый замок, где засыпает столетним сном. Важный элемент — в то время, когда царевич находится в каменном доме, отец позволяет ему завести щенка, невзирая на пророчество.
Несмотря на то что конец сказки утрачен, нам известно, что царевичу удалось избежать смерти от яда змеи и нападения крокодила, и можно предположить, что не получилось уберечься от укуса собаки. Следовательно, пророчество сбывается в каменном доме только с появлением щенка. Тогда как Спящая красавица укололась веретеном в первый же день пребывания в замке, что создаёт впечатление сокращённой версии древнего сюжета. Укус собаки и укол веретеном также имеют одинаковую функцию — исполняют пророчество.
Как уже упоминалось, доподлинно неизвестно, чем заканчивается повесть об обречённом царевиче, но можно условно разделить сказку на четыре части: рождение и пророчество, заточение и появление щенка, взросление и женитьба, предотвращение исполнения пророчества о смерти благодаря жене.

Сказку «Спящая красавица» мы также можем разделить на четыре части: рождение и пророчество, взросление и укол веретеном с условным заточением, пробуждение и замужество, преодоление испытаний и спасение от злой свекрови. Несмотря на то что некоторые события поменяны местами, фабулы этих произведений во многом совпадают.
Интересно, что и змея присутствует в обеих сказках. Историк и этнограф К. Д. Лаушкин в своём докладе «Баба-Яга и одноногие боги» устанавливает связь между образом Бабы-Яги и змеи, располагает их в эволюционный ряд, выявляющий этапы антропоморфизации змеи как существа мифологического: 1) змея (первобытная стадия); 2) человекоподобное существо со змеиным хвостом (стадия Эрихтония); 3) одноногое божество; 4) хромое божество (стадия Гефеста); 5) божество, имеющее недостаток в ноге (стадия Эдипа); 6) божество вполне «очеловеченное», на былую хромоту которого намекает только миф или ритуал (стадия Зевса).
Согласно этому ряду‚ мы можем предположить, что образ змеи в древнеегипетской сказке соответствует первобытному этапу формирования мифологического сознания, а образ известной нам Яги — костяной ноги возник в дохристианский период. Вывод о том, что Баба-Яга имеет змеиное происхождение, хорошо согласуется с данными истории первобытных религий. Культ змей как существ, сопричастных стране мёртвых, берёт своё начало в палеолите. В неолите известны изображения змей, олицетворяющих подземный мир. Значительно позже возникает синкретический образ — полуженщины-полузмеи. В Древнем Египте богиня смерти Меритсегер изображалась в виде змеи с антропоморфными признаками. Аналогичные образы существовали и у других народов. Такие внешние атрибуты Яги, как «костяная» нога, т. е. «одноногость», тесно связывают её со змеёй как с одним из первобытных символов смерти.

Возвращаясь к сказке «Спящая красавица», среди персонажей мы не видим там ни змею, ни Бабу-Ягу, но можем обнаружить их по функциям. Для этого необходимо обратиться к трудам В. Я. Проппа, который определил типы персонажа Бабы-Яги. Фольклорист считает, что Яга — сложный для анализа образ, объединяющий в себе сразу несколько типов‚ и выделяет следующие: Яга-дарительница, Яга-воительница и Яга-похитительница.
Первый тип — самый распространённый, по сюжету герой сказки приходит к Яге, чтобы пройти испытание или получить от неё волшебный предмет. А вот Яга-воительница наносит герою увечья и повреждения. Также персонаж Яги бывает слепым. Признаки этих двух типов Яги мы обнаруживаем в персонаже старухи с веретеном. Главная героиня приходит в самую отдалённую башню замка к старухе, которая не слышала ни о запрете на веретёна, ни о пророчестве, что можно интерпретировать как слепоту к внешнему миру. Старуха одновременно одаривает героиню, давая ей посмотреть и потрогать веретено, и наносит ей увечье — укол. Таким образом, старуха с веретеном — это более поздний образ змеи. В древнеегипетской сказке змея — только один из проводников смерти, есть ещё крокодил и собака, тогда как в более поздней версии — «Спящей красавице» — проводник единственный.
После погружения главной героини в сон замок обрастает дремучим лесом. А лес является постоянным местом обитания Бабы-Яги, лес в сказках встречается и без Яги, но Яга без леса — никогда.
Немалый интерес в сказках представляет обряд инициации, который символизирует смерть и рождение в новом статусе. Эта тема была освещена впервые в трудах британского историка Джеймса Фрэзера и французского фольклориста Эмиля Нурри, а затем исследовалась советскими филологами Борисом Васильевичем Казанским и Владимиром Яковлевичем Проппом. В труде «Исторические корни волшебной сказки» Пропп описывает связь обряда инициации и сказки и представляет дремучий лес Бабы-Яги как постоянное место проведения обряда в исторической реальности. В местах, где не росли леса, использовали кустарник.

Несмотря на то что сюжеты «Обречённого царевича» и «Спящей красавицы» очень похожи, есть ключевое отличие. В древнеегипетской сказке герой сначала проходит испытание, чтобы обрести жену (ему необходимо допрыгнуть до окна высокой башни, где находится его будущая жена), а потом исполняется пророчество о «смерти». В «Спящей красавице» наоборот, сначала исполняется пророчество о «смерти», а после героиня становится женой и проходит испытания от злой мачехи.
Эта последовательность принципиально важна. Согласно древнеегипетскому тексту, жена главного героя видит своей миссией следовать за мужем, чтобы уберечь и предостеречь его‚ — она просит мужа убить собаку, также она убивает змею хитростью, опоив её ядом. Древний сюжет строится более последовательно: сначала происходит женитьба, которая была необходима герою, чтобы обрести человека, помогающего ему преодолеть смерть. В «Спящей красавице» эти события меняются местами.
Смерть в сказке «Спящая красавица» — отголосок обряда. В «Обречённом царевиче» преодоление смерти с помощью жены — это отсылка к мифу, порождающему обряд‚ мифу об Осирисе и его жене Исиде, которая помогла ему стать первым богом, одержавшим победу над смертью. Тут стоит упомянуть немецкого филолога Фридриха фон дер Ляйена, который определил сказку как игровую форму мифа.

Сравнительный анализ двух сказок даёт основание предполагать, что суть обряда через умерщвление и рождение заново состоит не в том, чтобы получить возможность замужества или женитьбы как таковой, а чтобы воплотить основную идею любой инициации — преодоление смерти или уподобление богу в бессмертии. А обретение нового социального статуса — это необходимое, но второстепенное условие обряда, только подтверждающее факт состоявшейся мистерии перехода.
Можем предположить, что сказка об «Обречённом царевиче» заканчивается успешным преодолением смерти, об этом свидетельствует обряд, который сохранился для нас в «Спящей красавице».
Почему именно мотив преодоления смерти изначально был целью повествования, а впоследствии стал центральным механизмом обряда? Ответ следует искать в мифологическом мировоззрении, присущем традиционному и архаическому обществу, во взгляде, который противостоит историческому времени и характеризуется стремлением вернуться к мифам.
Мирча Элиаде формулирует общую идею всех мифов мира, сводя её к концепции вечного возвращения. Путь в божественное пространство и время видится архаичному человеку как возвращение к собственному божественному прототипу. Это возвращение отражено в обряде, суть которого — акт перехода, понимаемый как символическая смерть. Чтобы проникнуть в смысл этого сакрального приёма, нужно понять, как именно мифологическое сознание интерпретирует смерть и умирание. Это также работает и в обратном порядке: интерпретировав замысел механизма обрядового перехода, мы можем описать понимание смерти человеком мифологического мировоззрения (homo religiosus).
Для религии, как особой формы мировоззрения, характерна иерофания, которая лежит в основе всего религиозного опыта — от первобытных верований до развитых религий — и является фундаментом для взаимодействия со священным пространством или с Богом. Идея богообщения занимает центральное место во многих религиях, внутри которых и существуют обычаи и обряды.

Топологическая интуиция архаичного человека находит подтверждение в науке. Например, Альберт Эйнштейн доказал, что время не универсальное понятие, оно замедляется и практически останавливается для наблюдателя, но для того, кто находится у горизонта событий, время течёт совершенно привычно. Нобелевский лауреат Кип Торн и его коллеги из Калифорнийского технологического института выявили, что общая теория относительности допускает существование «свёрнутых» областей пространства, позволяющих теоретически перепрыгнуть из одной точки Вселенной в другую.
Поскольку гравитация является искривлением пространства-времени, то пребывание в сильных гравитационных полях замедляет время. В мифологическом и ритуальном мышлении этот физический эффект находит аналог: увидеть мироздание и время такими, какими их видит Бог, — это опыт‚ доступный герою, прошедшему через символическую смерть, что и отражается в самом обряде.
Обретение нового статуса после умирания и рождения заново — это подтверждение свершившегося перехода, запечатлённое в историческом времени, и мистического контакта с божественным, в результате которого девочка становится невестой.
Фундаментальной характеристикой архаического человека является цикличное мышление, поэтому неприятие линейного времени вполне соответствует мировосприятию homo religiosus.
В заключение стоит отметить, что мотив умирания и преодоления смерти является смыслообразующим в сюжете сказки «Спящая красавица» и реализуется через отражённый в тексте обряд инициации.

Галя Зинько